Глава 6.2: Лужа.

Отражение. Небесная баллада.

Этой осенью у нас была годовщина свадьбы. Я вспомнил, что решение пожениться мы приняли сразу после экзамена Клары. Моросил дождик. Она смеялась и шла по лужам, не обходя их — как будто в этом был какой-то вызов. Вода расходилась кругами, отражая облака и её движение.

Двадцать лет. Мы прошли через андеграунд, сорванные связки, сгоревшие усилители и поиски звука на краю света. В мире индастриала, где всё строится на агрессии и отчуждении, мы сохранили то, что не смогли разрушить ни время, ни децибелы.

Кузница выглядела так, будто её специально оставили доживать свой век. Бетонный пол был частично разбит, камень рассыпался под тяжёлыми ударами Ганса по наковальне, которая раньше стояла на этом месте. Стеклянная крыша протекала, и вода скапливалась в углублении, образуя лужу размером с маленькое озеро. На её поверхности плавала тонкая, радужная плёнка машинного масла и угольной пыли. Но сквозь эту индустриальную грязь в водоёме кристально ясно отражалось серое осеннее небо. Это было идеальное зеркало, лежащее в самом центре разрушения.

Пахло мокрым железом и угольной пылью — густой, тяжёлый запах, который оседал на языке. Я провёл пальцем по краю бетонной трещины: шершавая, холодная поверхность царапала кожу, и это ощущение делало всё вокруг пугающе настоящим.    

Рядом на ящике остывал в жестяной кружке мой чай — крепкий, с горчинкой, который я терпеть не мог, но всё равно пил, потому что другого у Ганса не водилось. 

Где-то в дальнем углу ритмично капало: капля — пауза, капля — пауза. Звук был такой ровный, будто кто-то нарочно отбивал метроном, и в этой случайной точности слышался странный, почти музыкальный порядок.  

Клара шагнула ближе, на миг её силуэт чётко отразился в луже — как будто вода на секунду поймала её движение и тут же размыла. Она показала мне распечатку стихов Лены Лири — поэтические размышления под названием «Лужа». 

— «Из этого может получиться интересная композиция», —сказала она, держа лист так, будто боялась его помять, и краем рукава стерев с бумаги каплю, сорвавшуюся с балки.

Юрген долго смотрел на текст, потер подбородок и глухо произнёс:

— «Значит, вода».

Мы вспомнили наш трек Aus der asche (Из пепла) с альбома «KriegesPhantom» — индустриально-мелодичную композицию про одинокого призрака солдата. Про цветок, пробивающийся сквозь сожжённую землю и камни. Уже тогда, посреди чистого, бескомпромиссного индастриала, мы начали нащупывать этот вектор — жизнь, которая побеждает всё.

Но несмотря на музыкальность и лиричность композиции, мы делали это пока грубо, вбивая ноты в слушателя, как гвозди.

Текст про лужу требовал более тонкого подхода. Та же несокрушимая сила — только теперь ей не нужно было пробивать бетон. Вода просто заполняла трещины.

Стихотворение действительно выбивалось из  всего, что мы делали. В нём была какая-то обезоруживающая, тихая философия. Оно противоречило музыкальной природе индустриального метала и всего тяжелого рока.

Мой взгляд зацепился за одну строчку:

«Меня любит хмурый тип, которого я двадцать лет называю своим мужем.»  

Я посмотрел на Клару. В её глазах, читающих этот нелепый стих про лужу, отражалось всё то же упрямое тепло, которое когда-то заставило меня взять в руки гитару.

— «Сталь ржавеет. Бетон крошится от ваших вибраций. А вода не ломается», —тихо сказала Клара, стоя у образовавшегося водоема. — «Она просто отражает всё, что над ней нависает. Вы можете наступить в лужу тяжёлым ботинком, можете поднять бурю… но как только вы уйдёте — вода снова успокоится».

Она посмотрела наверх, на стеклянную крышу.

— «И когда эта кузница замолчит, единственное, что отразится в этой грязи — это вечный небосвод».

Под стеклянной крышей остывающей кузни  стало очень тихо.  

Я достал карандаш, открыл дневник и быстро набросал в блокноте треснувший бетон и эту лужу. А потом макнул пальцы в стакан с водой и стряхнул несколько капель прямо на бумагу, размывая графит. И пока мысль ещё держалась в голове, записал то, что позже станет нашей песней. Я уже понимал, как мы будем это играть. 

Нет — это не будет философской женской лирикой, как у Лены Лири. Это было бы оченьпрямолинейно. Это будет песня самой лужи — воды, которая принимает в себя шаги людей, отражает их лица, читает и повторяет их мысли. Она резонирует с ними, на мгновение храня движение в соответствии с возмущением.

Спокойная вода, и акустика гитары Хертфордж.

Вода умеет быть разной. Поэтому и вокал должен меняться вместе с её состоянием.

Музыка должна начинаться медленно, почти неподвижно — так же, как выглядит эта вода до того, как её потревожат. 

Вступление — это чистый, почти акустический перебор моей новой гитары «Heartforge». Я еще не пробовал её в деле, и это её первый, робкий и аккуратный выход на сцену. 

Только позже в сингле «Stahl und Feuer» (Сталь и Пламя) она покажет всю свою силу. 

Но, в этом треке она  не ревет, а играет роль той самой спокойной глади, идеального зеркала и капель дождя.

Первым вступает Ганс. Здесь он звучит удивительно спокойно — низкий, ровный, глубокий голос, словно невозмущенная земля — дно, на котором покоится вода. А затем появляется Клара. Её кристально чистый вокал ложится поверх этого дна — как легкие шаги босиком по луже, оставляющие лишь мягкие, расходящиеся круги на поверхности.

Возмущение.

А потом мы ломаем гладь.

Тяжёлый армейский сапог с размаху бьёт по воде. Ганс срывается в суровый, сокрушительный гроул. Всплеск. Брызги. Тяжелейший индустриальный удар барабанов и плотный, перегруженный бас Юргена переворачивают всё вверх дном. Синтезаторы Конрада разлетаются сотнями грязных цифровых осколков — идеальное отражение разбито вдребезги тяжестью искорёженного мира. Мысли людей в этом возмущении смешиваются, и уже непонятно, чьи они.

Но вода не ломается навсегда. Буря не может длиться вечно. В финале, когда кинетический удар стихает, грязь медленно оседает на дно. Heartforge снова возвращается к чистому звуку, выводя прозрачное, тягучее соло, под которое голос Клары вновь собирает поверхность воды воедино. Лужа успокаивается, чтобы снова отражать небо.

 Я стянул с себя куртку и набросил её на плечи Клары — ткань была тяжёлой и пахла мастерской, но она всё равно благодарно в неё закуталась, и в этом простом движении было столько привычного уюта, что на секунду всё напряжение будто растворилось.    

Я машинально поднёс к губам жестяную кружку и только тогда понял, что чай совсем остыл. Клара заметила это и чуть улыбнулась — той самой улыбкой, которая не требует слов.

— «Не пей», — сказала она, забирая кружку и ставя её на ящик. — «Сейчас будет звук. Он должен быть тёплым».

Это хороший текст, потому что он говорит правду.

Клара действительно отражает нас всех — наш гнев, наши риски, наш шум.

Но когда мы замолкаем, она отражает тишину.

(из записок Виктора Шталя)