Глава 6.3: Восьмая жизнь.

Партитура выживания.    

Был поздний вечер, когда лязг железной двери нарушил спокойствие моей мастерской. Я сидел, наслаждаясь тишиной после напряженного дня в своём бюро Stahlcraft, и машинально чиркал карандашом по плотной бумаге блокнота.

Дверь распахнулась, и внутрь завалился Юрген. Он заехал ко мне прямо со своей очередной высоты — молча сбросил на стул тяжелую куртку, от которой тянуло холодной каменной пылью. В его движениях ещё держалось не отпустившее напряжение и усталая дрожь в мышцах. В такие моменты он напоминал соседского мальчишку, который опять забрался на крышу — ободранные в кровь костяшки, ссадина на скуле и эта его привычная кривая ухмылка. 

Иногда мне кажется, что мой старший брат действительно проверяет гравитацию на прочность — и каждый раз ждет, что она моргнет первой.

— «Где остановился?» — спросил я, не поднимая головы.

Юрген пожал плечами, стягивая перчатки.

— «Чуть раньше, чем хотелось бы», — усмехнулся и добавил — «Не дал себе заскучать.»

Предостерегать брата было бесполезно, я просто спросил:

— «Запас остался?»

— «На восьмую — хватит».

Он сказал это так спокойно, словно речь шла о пропущенной ступеньке на лестнице.

— «Когда-нибудь ты промахнёшься», — сказал я.

— «Тогда у тебя будет хороший повод написать балладу», — усмехнулся он, как всегда переводя разговор в шутку.

Я машинально набросал его портрет на плотной, фактурной бумаге блокнота. Жесткий графит с тихим шуршанием вгрызался в текстуру, оставляя грубые, темные штрихи. Глядя на эту застывшую в карандашном скетче ухмылку, я думал о том, что Юрген умудрился сжечь уже как минимум семь жизней из тех, что отпущены человеку. Он тратил их с небрежностью абсолютного фаталиста.

И в этот момент я буквально «услышал» звук, которого еще не было.

Рифф. Тяжёлый, как шаг по пустой металлической лестнице. Это не был прорезающий визг моей гитары Demon. Это был звук высоты. Музыка людей, которые слишком долго ходят по краю. Это был чистый, перегруженный бас — глухой, вязкий, пульсирующий, тяжелый, как биение сердца на пределе пульса. Идеальная партия для Юргена, в которой чувствовалась тяжесть каждого его шага над пропастью.

А на этот ритм внезапно, словно стальные детали ударного механизма, встающие в пазы, легли стихи Лены Лири. Я давно знал их наизусть, но именно сейчас, глядя на брата, немецкий перевод выстрелил в голове сам собой — безжалостно, ритмично, без единой запинки.

Я смотрел на рисунок и вдруг понял, что этот портрет уже не про лицо.
Он был про падение, которого ещё не случилось.

Я отбросил угольный стержень, испачкав бумагу графитовой пылью с пальцев. И потянулся за цветными шариковыми ручками, разбросанными по верстаку. Красный, синий, зеленый. Строка из текста про то, что нужно «вновь заточить свои цветные карандаши», обрела буквальный смысл. Я начал вбивать эти слова прямо на страницу блокнота.

Разноцветные строки не перечеркивали графитовый портрет. Они ложились вокруг, огибали жесткие штрихи скул Юргена, брали его в кольцо, словно выстраивая вокруг брата защитный барьер. 

Рисунок на глазах переставал быть портретом. Строки начинали напоминать неровный нотный стан.  

Он превращался в партитуру выживания.

«Achte Leben» — «Восьмая жизнь» — наш новый трек. 

Рядом с текстом я быстро, в несколько движений, набросал гриф его пяти-струнного баса, который уже был в проекте. 

А, пожалуй, единственный способ заставить Юргена выжить — это превратить его безрассудство в музыку. Выковать из его адреналина плотный звук — который удержит его на краю лучше любой страховки.

Идея сначала прозвучала как метафора.

Почти как шутка, сказанная самому себе.

Но некоторые мысли в нашей жизни имеют странное свойство — они не исчезают. Они ждут, пока вокруг появится пространство, в котором их можно услышать буквально.

Прошло совсем немного времени, и эта мысль перестала быть образом.
Она превратилась в задачу.

И однажды утром мы снова оказались там, где любые абстракции неизбежно обретают форму — в студии.

    (из записок Виктора Шталя)