Глава 6.3: Восьмая жизнь.

Партитура выживания.    

Был поздний вечер, когда лязг железной двери нарушил спокойствие моей мастерской. Я сидел, наслаждаясь тишиной после напряженного дня в своём бюро Stahlcraft, и машинально чиркал карандашом по плотной бумаге блокнота.

Дверь распахнулась, и внутрь завалился Юрген. Он заехал ко мне прямо со своей очередной высоты — молча сбросил на стул тяжелую куртку, от которой тянуло холодной каменной пылью. В его движениях ещё держалось не отпустившее напряжение и усталая дрожь в мышцах. В такие моменты он напоминал соседского мальчишку, который опять забрался на крышу — ободранные в кровь костяшки, ссадина на скуле и эта его привычная кривая ухмылка. 

Иногда мне кажется, что мой старший брат действительно проверяет гравитацию на прочность — и каждый раз ждет, что она моргнет первой.

— «Где остановился?» — спросил я, не поднимая головы.

Юрген пожал плечами, стягивая перчатки.

— «Чуть раньше, чем хотелось бы», — усмехнулся и добавил — «Не дал себе заскучать.»

Предостерегать брата было бесполезно, я просто спросил:

— «Запас остался?»

— «На восьмую — хватит».

Он сказал это так спокойно, словно речь шла о пропущенной ступеньке на лестнице.

— «Когда-нибудь ты промахнёшься», — сказал я.

— «Тогда у тебя будет хороший повод написать балладу», — усмехнулся он, как всегда переводя разговор в шутку.

Я машинально набросал его портрет на плотной, фактурной бумаге блокнота. Жесткий графит с тихим шуршанием вгрызался в текстуру, оставляя грубые, темные штрихи. Глядя на эту застывшую в карандашном скетче ухмылку, я думал о том, что Юрген умудрился сжечь уже как минимум семь жизней из тех, что отпущены человеку. Он тратил их с небрежностью абсолютного фаталиста.

И в этот момент я буквально «услышал» гитару, которой еще не существовало. Не прорезающий визг, а звук высоты. Музыка людей, которые делают край своим домом и давно перестали замечать, как он пугает остальных.  

Я никогда не мог понять, как Юрген ступает по балке так спокойно, будто под ногами не пропасть, а ровный пол. И сейчас, в этом риффе — глухом, пульсирующем, тяжёлом — я вдруг услышал не риск, а уверенность. Он звучал так, будто был частью самой конструкции, её нижним регистром, её несущей опорой.

Юрген доверял металлу больше, чем земле, а этот рифф был его способом сказать: «Я живу».

Этот бас, вязкий и тяжёлый, как биение сердца на пределе пульса, будто выточенный из самого ветра — стал его голосом. Не криком, а уверенным шагом по стальной балке, когда внизу только пустота и гул.

Идеальная партия для Юргена.

А на этот ритм внезапно, словно стальные детали ударного механизма, встающие в пазы, легли стихи Лены Лири. Я давно знал их наизусть, но именно сейчас, глядя на брата, немецкий перевод выстрелил в голове сам собой — безжалостно, ритмично, без единой запинки.

Я смотрел на рисунок и вдруг понял, что этот портрет уже не про лицо. Он был про падение, которому не суждено было случиться.  

Я отбросил угольный стержень, испачкав бумагу графитовой пылью с пальцев. И потянулся за цветными шариковыми ручками, разбросанными по верстаку. Красный, синий, зеленый. Строка из текста про то, что нужно «вновь заточить свои цветные карандаши», обрела буквальный смысл. Я начал вбивать эти слова прямо на страницу блокнота.

Разноцветные строки не перечеркивали графитовый портрет. Они ложились вокруг, огибали жесткие штрихи скул Юргена, брали его в кольцо, словно выстраивая вокруг брата защитный барьер. 

Рисунок на глазах переставал быть портретом. Строки начинали напоминать неровный нотный стан.  

Он превращался в партитуру выживания.

«Achte Leben» — «Восьмая жизнь» — наш новый трек. 

Рядом с текстом я быстро, в несколько движений, набросал гриф его пяти-струнного баса, который уже был в проекте. 

А, пожалуй, единственный способ заставить Юргена выжить — это превратить его безрассудство в музыку. Выковать из его адреналина плотный звук — который удержит его на краю лучше любой страховки.

Идея сначала прозвучала как метафора.

Почти как шутка, сказанная самому себе.

Но некоторые мысли в нашей жизни имеют странное свойство — они не исчезают. Они ждут, пока вокруг появится пространство, в котором их можно услышать буквально.

Прошло совсем немного времени, и эта мысль перестала быть образом.
Она превратилась в задачу.

И однажды утром мы снова оказались там, где любые абстракции неизбежно обретают форму — в студии.

    (из записок Виктора Шталя)