После огня.
Юрген шагнул в полумрак, и я пошёл следом. Неровный каменный
пол глухо принимал наши шаги, не отдавая их эхом.
За порогом всё сразу затихало.
Я машинально постучал костяшкой по стене. Удар лёг плоско, почти без отдачи — стена
не хотела отзываться.
— «Странно», — сказал я.
— «Что?»
— «Для каменной часовни здесь слишком тихо».
Стены казались чрезмерно толстыми. Оконные ниши южной стены, обращенной к морю, глубоко уходили в кладку, и свет проникал внутрь косыми полосами. Высоко над нами застыл старый свод, упрятанный под тёмной деревянной обшивкой: казалось, он не просто скрывался, а глушил любой звук, не давая ему подняться выше.
У западной стены высился барочный алтарь — его нарядность выглядела дерзкой в этом приземистом, угрюмом пространстве. За алтарём смутно угадывалась древняя полукруглая апсида: её старые стены почти растворились в объёме поздней пристройки, будто время стирало лишнее.
Мы прошли в глубь часовни. В нише слева между окон висела икона — седобородый старец в грубой власянице сидел у пещеры между двумя горами, а чёрный ворон нёс ему пищу. Она выглядела чужеродно среди этих древних стен.
— «А икона — она отсюда?»
— «Нет. Эта икона Илии — уже наше время. Кто-то из военных повесил. И — вот что интересно — в православной традиции Илия считается покровителем авиации».
Юрген сел на каменную скамью у стены, собираясь с мыслями.
— «Его часто так изображают. Он вызвал огонь с неба. На глазах у всего народа. Это было… как победа. А потом — испугался и побежал».
— «Зачем?»
— «Илия был пророком», — продолжал Юрген. — «Жил во времена, когда Израиль поклонялся Ваалу — богу грозы, богу дождя и плодородия. Илия один против всех. Собрал пророков Ваала на горе Кармил и устроил испытание: кто вызовет огонь с неба — тот и прав. Пророки Ваала молились весь день — резали себя, плясали, орали — ничего. Илия просто помолился. И огонь упал с неба. Сжёг жертвенник, камни, воду во рву — всё».
Юрген чуть задумался и продолжил.
— «Потом царица Иезавель, которая поклонялась Ваалу, поклялась убить Илию. И тот побежал. Сорок дней и ночей шёл через пустыню и дошёл до горы Хорив — той самой, где Моисей получил заповеди. Там нашёл пещеру. Вошёл в неё и сел».
Я молчал.
— «И вот в пещере Господь спрашивает его: „Что ты здесь, Илия?“ Илия отвечает: я один остался, все пророки убиты, и меня ищут. Тогда Господь говорит: выйди и стань на горе предо мной».
Юрген посмотрел на меня внимательно, словно то, что будет дальше — важно:
— «Сначала — сильный ветер. Такой, что горы раздирает и скалы ломает. Потом — землетрясение. Потом — огонь. А после огня — тишина. Третья книга Царств, девятнадцатая глава: „После огня — веяние тихого ветра“».
Я вопросительно посмотрел на Юргена, все еще не понимая.
— «Он услышал голос?»
— «Не совсем».
— «Тогда что?»
— «Вот это и нужно почувствовать».
Я отошёл от стены. И только тогда снова заметил, тишина в часовне была такой, что я слышал дыхание Юргена — ровное, спокойное, как будто он рассказывал это не первый раз.
— «Акустика», — сказал я.
— «Я предупреждал».
Звук ушёл в стену и не вернулся ни эхом, ни гулом — будто его проглотили.
Юрген показал в глубь, куда пробивались лучи света, едва касаясь дальней стены. За рядом колонн темнел северный боковой неф — единственный боковой неф здания.
— «Встань туда».
Я переступил на несколько шагов.
Сначала ничего не произошло.
Потом я почувствовал.
Что-то очень низкое, почти за пределами слуха. Давление в груди. Лёгкая вибрация, которую невозможно было поймать ухом.
Я задержал дыхание.
— «Что это?»
— «Не знаю».
Юрген пожал плечами.
— «Но здесь это чувствуют почти все».
Под нами была вода. Или ветер в камнях. Тело слышало то, чего не слышали уши. Подземная вибрация вдруг стала течением.
1307 год.
Бернар был в воде.
Ночь, 14-е октября. Ледяной удар выбил воздух из лёгких до последнего остатка. Река подмяла его, закрутила, потащила по камням. В этой круговерти невозможно было понять, где верх, где низ, — только левая рука намертво вцепилась в свёрток, не давая ему выскользнуть.
Правой — грести. Не к берегу, а наверх, сквозь плотную толщу потока, к свету.
Он вынырнул. Кашель, хрип, лёгкие разрывает от холода. Но левая рука держит.
Коня затянуло в глубину. Меч вместе с ножнами вырвало из портупеи.
Бернар выбрался на камни. Упал грудью на мокрую гальку, с трудом выламывая вдох за вдохом. Вверху, далеко на круче, мерцали рыжие искры факелов.
Погоня. Его искали.
Он остался без оружия и без лошади. Мантия с красным крестом могла погубить его быстрее любого оружия. Бернар сорвал её с плеч, свернул и спрятал под корнями старого дерева. Возвращаться за ней он не собирался, но и уничтожить знак ордена не смог.
В шерстяной тунике и кожаных штанах Бернар уже не походил на рыцаря — всего лишь на небогатого путника. Несколько серебряных монет были зашиты в потайной шов у пояса. На груди холодил кожу крест, а в сгибе левой руки Бернар держал бесценный груз — будто щит. Он не выпускал его ни на миг: единственное, что командор велел беречь пуще жизни.
Он поднялся. Стер с креста сажу и поцеловал распятие. Металл был холодным, тяжёлым, неудобным. Бернар сунул его под мокрую ткань — туда, где было теплее, — и пошёл на юг.
К утру начался глухой лес. К полудню показалась козья тропа, уходящая вниз, к далёким дымам. Деревню Бернар обошёл по оврагам.
В одиноком покосившемся сарае пахло сухой мятой и сеном. На полке, под слоем пыли, нашлись краюха чёрствого хлеба и кожаная фляга с водой. Бернар связал их в узел из лоскута ткани — так, чтобы на ходу ничего не гремело.
В углу стояла худая крестьянская лошадь.
Он вывел её, спрятал еду за пазуху и снова отправился в путь.
На закате показался Эмбрун: собор на холме, огни в окнах. Внутри были люди. А за спиной всё ещё могли идти те, кто его искал.
Старая дорога тянулась вдоль реки, узким коридором между скалами и водой. Днём здесь была бы смерть, но в чернильной темноте скалы укрывали его. Бернар вёл коня коротким поводом, от одного выступа к другому, замирая при каждом шорохе.
На следующий день, у небольшой деревни, он увидел двух всадников. Они расспрашивали жителей о тамплиере на коне.
Бернар увёл лошадь в заросли и отпустил. Следы копыт были слишком заметны, а дальше дорога исчезала в камышах и прибрежном иле.
День он переждал в тени скал.
Снова ночь. И ещё день, и снова ночь.
К утру четвёртого дня скалы раздвинулись. Ущелье Систерона осталось позади.
Река вышла на равнину — шире и тише, с отмелями и рыбацкими сетями на кольях. Впереди лежал Маноск. До города оставалось около двух дней пути.
Бернар не собирался входить в него. Там было слишком много дорог, постоялых дворов и чужих глаз. Он держался реки, прячась в камышах, у мельниц и в речных селениях, добывая еду и отдыхая урывками.
Уже ниже Маноска, у самой воды он увидел старую рыбацкую лодку, привязанную к иве. Хозяина не было видно.
Бернар подождал до вечера, затем вывел лодку на воду. Без огня. Только вёсла и упрямая работа плеч.
Днём он прятался в камышах, у мельниц и в речных селениях, а после заката снова выходил на течение. Лодка шла медленно, но всё равно быстрее, чем он добрался бы пешком.
На шестую ночь впереди показались факелы.
На узком участке реки стояла застава: низкая деревянная будка на сваях и цепь, перекинутая через протоку. Двое стражников проверяли лодки, задерживая каждого, кто не мог назвать себя и показать груз.
Бернар прижался к днищу, одним коротким движением весла направив лодку к камышам. Затем замер, не дыша, пока голоса не стихли. Только потом снова взялся за вёсла.
К рассвету впереди показалась мельница. Колесо медленно вращалось в серой воде, заглушая плеск реки. Течение развернуло лодку боком. Дерево заскрипело, корма ударилась о валун и дала течь.
Бернар подтянул лодку к зарослям, заткнул щель полоской ткани, оторванной от подкладки, и вычерпал воду. Книга всё это время оставалась под туникой, прижатая к телу. Кожа свёртка нагрелась от его кожи, но книга не сдвинулась.
До вечера пришлось идти пешком по берегу, ведя лодку на верёвке. К ночи Бернар снова сел на вёсла.
Звёзды резали мрак над головой, но он грёб.
Восемь дней и ночей Бернар двигался по Дюрансу — мимо деревень, мостов, мельниц и редких огней. Река несла его дальше на юг, к месту, где вливалась в большую реку.
Сердце вбивало в грудную клетку чёткий, ровный метроном.
Каждый удар — один гребок.
Ещё дальше от погонь, от костров Дофине.
Только у слияния рек он впервые увидел Рону. Он не знал её имени — знал только, что она течёт к морю.
Ещё два дня река несла его мимо низких берегов, камышей и редких огней. На рассвете показались каменные стены Арля, а за ними — лес мачт и тёмные корпуса судов.
Ещё два дня река несла его мимо низких берегов, камышей и редких огней. На рассвете показались каменные стены Арля, а за ними — лес мачт и тёмные корпуса судов, теснившихся у речных пристаней.
Чужое место, где уходят корабли на восток и юг и где никто не задаёт лишних вопросов. Где-то вдалеке, за болотами и рукавами Роны, начиналось море.
Лодку вынесло на отмель. Бернар вывалился за борт и рухнул на колени — просто ноги отказались держать.
— Какое сегодня? 28-е? 29-е? Может, 30-е октября.
После тринадцатого числа дни перестали складываться в последовательность. Остались только дороги, ночёвки, холод и короткие часы сна.
Он развернул свёрток.
Книга легла на мокрый песок — разбухшая, тяжёлая, как литой свинец. Кожа потемнела от воды, края пергаментных листов набухли, но текст не пострадал.
— «Сохраню», — прошептал он и снова завернул книгу в кожу.
Затем осторожно поднял свёрток обеими руками, словно боясь повредить, встал и пошёл вдоль побережья, обходя порт.
Арль был только первой точкой. Командор почти ничего не успел сказать — лишь то, где найти человека, который укажет следующий шаг.
Бернар посмотрел на мачты в дымке, на солнце, режущее край горизонта.
Маршрута он не знал, но знал конечную цель.
Ему предстоял долгий путь туда, где скалы подпирали небо.
Туда, где звёзды не умели молчать.
Прямо передо мной, в темной части часовни, на глухой северной стене, где потолок почти касался головы — под поздней штукатуркой проступали следы старой росписи. Там темнела фреска со звёздами. Мы с Юргеном направились к ней.
(из записок Виктора Шталя)