Скрытый слой.
Фреска была написана в нарочито архаизирующей манере, напоминавшей раннее Возрождение.
Святой Иосиф Купертинский (Джузеппе из Копертино) парил над землёй — не легко и блаженно, а в каком-то напряжённом промежуточном мгновении, словно тело ещё помнило тяжесть земли и не понимало, почему больше ей не подчиняется.
Над ним клубились тяжёлые тучи. Молния длинной ломаной диагональю почти разрезала небо — но не она была главной. В тех редких просветах, где тучи расступались, проступали звёзды — слишком ясные и холодные для такого неба. Как будто тишина уже существовала там, наверху, и ждала, когда стихнет грохот.
Ниже начинались горы. В глубокой долине пряталось маленькое поселение, окружённое тёмным хвойным лесом. Дальше поднимались скальные хребты — один за другим, почти до самого края фрески.
Я задержал взгляд на святом.
В его лице не было восторга. Скорее недоумение. Как у человека, который сделал то, чего не должен был делать, и теперь сам не понимает, что произошло.
Под фреской была надпись, выбитая в камне. Местами камень откололся, но уцелевшая часть была различима:
…astra descendo,
mentem aperio,
Deus meus, mea spes, mea salus, mea vita,
In caelo, in terra, in aeternum.
— «Спускаюсь со звёзд, открываю разум», — прочитал Юрген.
Я снова посмотрел на фреску.
— Иосиф из Копертино?
— Да. Францисканец. Семнадцатый век. Прославился тем, что во время молитвы и религиозного экстаза поднимался в воздух. Его видели разные люди, в том числе церковные иерархи. Потом его даже держали подальше от публики, чтобы вокруг него не собирались толпы. В итоге канонизировали.
— Он поднимался. А надпись — «спускаюсь».
Юрген постоял в тишине и добавил.
— Для парашютистов это молитва перед прыжком. Иосиф Копертинский считается покровителем воздухоплавателей и парашютистов-спортсменов. Здесь её читают как «спускаюсь со звёзд».
Я присмотрелся. Фигура левитирующего Иосифа и вправду напоминала парашютиста, зависшего в свободном падении. Но я счёл это странным совпадением.
— А здесь?
— До семнадцатого века здесь была фреска Илии, — сказал Юрген, всматриваясь в изображение. — Правда, нигде не сказано, как она выглядела.
Я посмотрел на потемневшие края росписи. Под фигурой Иосифа виднелись лишь разрозненные пятна старого цвета — они упрямо держались на стене, но не складывались в узор. Различить, что скрывалось под новым слоем, было невозможно: старая краска не рассказывала историю — она только напоминала, что история была.
Я провёл ладонью по шероховатой поверхности. Штукатурка здесь легла грубо, толсто, как заплатка поверх раны. А рядом, в камне, буквы были вырезаны с такой точностью, будто мастер знал: это должно пережить века. И в этой грубости чувствовалось не желание сохранить, а желание спрятать.
— После Тридентского собора началась новая волна перестроек и переоформления храмов, — объяснил Юрген, не отрывая взгляда от фрески. — Но здесь это сделали позже, уже в семнадцатом веке. Решили, что Илия не вписывается в новый канон — и спрятали его под Иосифом. Левитирующий францисканец был тогда в моде: народ любил чудеса, которые можно показать. Но надпись уцелела. Её вырезали в камне, а не нанесли краской. Такое не закрасишь.
Я молчал. Смотрел на Иосифа, на его запрокинутое лицо, и эти слова крутились в голове: «спускаюсь со звёзд» и «поднимаюсь к звёздам». Будто кто-то нарочно поставил их по разные стороны одного движения. Я зарисовал фреску и надпись на камне, стараясь уловить не просто линии, а этот странный разрыв между тем, что хотели показать, и тем, что осталось.
Юрген наклонился к каменной надписи, вглядываясь в вырезанные буквы.
— Иногда самое важное — не то, что видно. А то, что остаётся после.
Он наконец выпрямился и хлопнул меня по плечу — крепко, по-братски, словно спрашивал: «Не зря я тебя тащил сюда? Ты это видишь?» И в этом жесте был азарт исследователя: будто он уже нащупал ниточку и теперь хотел, чтобы и я её почувствовал.
— Я знал, что тебе понравится эта загадка!
«После огня — веяние тихого ветра» — вспомнил я слова Юргена.
Я шагнул к выходу, но у самой двери обернулся. На камне под фреской проступила тонкая тёмная линия — словно вода искала дорогу вниз.
Мы вышли из часовни. После плотной тишины внутри ветер снаружи показался почти оглушительным. Бриз с моря будто прощупывал, проверял, насколько ты готов отпустить землю. Но стоило нам сделать несколько шагов, как он вдруг ослаб, ушёл в сторону, оставив после себя только влажную прохладу — словно и правда решил, что мы не стоим его внимания.
Мы обошли здание и направились к аэродрому.
— Знаешь, Юрген, — сказал я. — Полетели. Только ты прыгай. А я посмотрю.
Зная, что у Юргена всегда припасён козырь, я ждал, чем он ответит.
— Видел, ты переводил стихи для новой песни, — начал он издалека. — А я уже слышал, как она должна звучать. Но только ты сможешь превратить это в музыку. Там — в свободном полёте.
Инструктора звали Карл. Невысокий, жилистый, с обветренным лицом человека, который провёл на высоте больше времени, чем на земле. Он молча застегнул на мне подвесную систему, проверил каждый карабин и дёрнул за лямки так, что ремни впились в тело.
— Не разговаривай в воздухе, — сказал он. — Ветер забирает слова. Если хочешь что-то сказать — покажи рукой.
— А если хочу что-то спросить?
— Тогда после, — он хлопнул меня по плечу. — После можно всё.
Юрген уже облачился в снаряжение. Карабины проверял сам — быстро, привычно, почти не глядя. Прыгал он далеко не впервые. Двигался спокойно, буднично, словно просто застёгивал куртку перед выходом из дома.
Маленький винтовой самолёт с голым металлическим салоном, без кресел, стоял на взлётной полосе. Мы устроились на откидных скамьях. Дверь оставалась распахнутой.
Самолёт тряхнуло, и он пошёл на взлёт. В проёме мелькали свет, полоса и небо — дверь, за которой ничего нет. Я вжался в спинку, упершись ногами в пол.
— Юрген… Ты в часовне рассказывал про Илию. Про огонь и тишину. А ты сам — что слышал после прыжка, когда падал?
Он посмотрел на меня. Не оценивающе — а как будто пытался решить, стоит ли говорить.
— Я не слышал Бога, Виктор, если ты об этом, — сказал он. — Я слышал тишину. Но это, — он помолчал, — не меньший подарок.
Я ждал.
— А потом — музыку.
Через несколько минут за дверью проплывали облака — снизу, сбоку, везде. Высотомер на стене отсчитывал метры, но я не смотрел — не хотел знать, насколько тонкой стала нить, связывающая меня с землёй.
(из записок Виктора Шталя)