Точка опоры.
Офис уже опустел. Юрген застегнул молнию куртки, будто запечатывая разговор, но я не спешил собираться. Он стоял у окна и смотрел сквозь город — не на крыши, а куда-то мимо, в точку, которую видел только он. Это был взгляд человека, который уже всё решил, но ещё не нашёл слов, чтобы меня убедить. Я отложил записи. Ждал.
Он повернулся медленно, словно проверял, готов ли я. Голос звучал ровно, без спешки.
— Я обещал тебе историю-загадку. Настоящую. Не из книг.
— Что за история?
— На одной базе есть часовня. И в ней — фреска. Святой Иосиф из Копертино.
Я молчал.
— Он, говорят, летал, — добавил Юрген.
— Святой?
— Ага.
Я посмотрел на него. Юрген редко говорил просто так. Если за словами что-то стояло, он не спешил объяснять.
— И ты хочешь показать мне фреску с летающим святым? — внутри что-то напряглось. — В чём подвох? Сфотографируй, расскажешь потом.
— Не совсем так.
Он помолчал, и в этой паузе я впервые ощутил холод.
— Скоро нам предстоит поездка высоко в горы. Там высоту уже не получится только почувствовать — её придётся пережить.
Он сказал это совершенно спокойно. Я пока не понимал, к чему он клонит.
— Я видел тебя на балке. Ветер бил в лицо, балка дрожала — а ты выдержал.
— А что не так?
— Ты стоял.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Пока под ногами есть поверхность, у тебя остаётся опора. Даже если до земли двести метров. Ты всё равно стоишь. Прыжок — другое.
— Прыжок?! — я не сразу понял, серьёзно ли он. Он сказал это между делом, как будто предлагал съездить на рыбалку, а не шагнуть в пустоту.
— Мне нужно, чтобы ты попробовал это до поездки в горы. Спокойно. С инструктором, в связке. Чтобы тело один раз запомнило, что происходит, когда опоры больше нет.
Спорить с Юргеном не имело смысла. Я согласился. Не потому, что заинтересовался парашютным спортом — прыжок не входил в мои планы, но и говорить об этом заранее не хотелось. К тому же сама поездка обещала быть ещё одним интересным путешествием, в которое меня позвал брат. В конечном итоге она стала очередным звеном в цепи загадок, которые нам предстояло разгадать.
Через два дня мы были на месте.
Часовня стояла у ограды, будто та удерживала её на краю скалистого уступа, не давая съехать вниз. А за ней — только пустой берег и небо до самого горизонта. Серый известняк в пятнах лишайника казался выгоревшим на солнце.
Снаружи здание выглядело странно, если не сказать несуразно.
Сбоку от часовни, на северной стороне, стояла пристройка, которой, казалось, здесь быть не должно. Низкая, не выше трёх метров, со скатной крышей, она напоминала хозяйственную постройку — сарай или кладовую. Крыша ещё больше уменьшала её и без того приземистый вид.
Над западным фасадом поднималась небольшая барочная звонница с луковичной главкой — чужая здесь, как посторонний голос в старой молитве. Ниже, в полукруглой апсиде, виднелся замурованный проём — бывшая дверь, заложенная светлым камнем. Очертание узкой романской арки ещё читалось. Когда-то здесь входили, но теперь вход находился с другой стороны. Это сбивало с толку.
Сама часовня была слоёной.
Нижние два метра давили — приземистый, тяжелый объём из крупных неровных камней, которые выпирали из белёной штукатурки, как кости сквозь тонкую кожу. Они казались тёплыми даже на вид. Неровные, с вкраплениями слюды, они ловили свет и удерживали его, словно успели напитаться солнцем за долгие столетия.
Выше начиналась кладка поменьше и поровнее — светлая, с узкими стрельчатыми окнами. Гладкие, холодные, сухие камни, со швами тонкими, как линии на чертеже. Свет по ним просто скользил, не задерживаясь. Разница в фактуре была такой, будто стены складывали в разные времена и по разным правилам.
Под карнизом, там, где крыша переходила в стену, темнели пятна копоти. Она уходила вглубь кладки, под верхний слой. Следы пожара: деревянная крыша сгорела, а стены устояли — обугленные и потрескавшиеся, пока их не надстроили заново. Крыша была крутой, покрытой серой дранкой — выщербленной ветром и потемневшей от времени. Простая, практичная вещь.
Мы подошли к двери.
Над порталом ещё виднелось название — Capella Ascensus. В камне угадывались очертания огненной колесницы в небе. Я прищурился, пытаясь рассмотреть почти стёртую фреску.
— Часовня Восхождения, — сказал Юрген. — Говорили, что прежде она была посвящена Илие.
— Пророку?
— Да. Его забрал огонь небес. Перед концом земного служения Илия вместе с Елисеем перешёл Иордан. Внезапно появились огненная колесница и огненные кони, и Илия был взят на небо в вихре.
Я посмотрел на Юргена.
— Она всегда такой была?
— Нет.
Он задумался, собираясь с мыслями.
— В епархиальном архиве есть акт освящения — тысяча сорок второго года. Но в описи памятников указано, что фундамент старше. Четвёртый, может, пятый век. В Провансе христианские общины существовали уже тогда. Но от первых построек здесь почти ничего не осталось. Готическая кладка, весь средний ярус — это тринадцатый век.
— А дальше?
— Дальше — после падения Акры, 1291 — пустота. С конца тринадцатого до семнадцатого. Вообще ничего. Ни одного документа. Ни акта, ни описи, ни письма. Как будто часовни не существовало.
Я посмотрел на него.
— Как это — ничего не сохранилось, а ты знаешь?
— Потому что в семнадцатом веке, когда начали переделывать, составили опись — что есть, что менять, что сносить. И вот из этой описи, задним числом, стало понятно: что было до.
— И что, совсем ничего?
— В том-то и дело. Даже для маленькой часовни должна быть хоть какая-то бумага. А тут будто вычеркнули.
Из глубины часовни потянуло холодом и сыростью, будто там действительно осталось то, что когда-то пытались скрыть.
(из записок Виктора Шталя)