Ганс Рихтер. Эпизод 1: Тяжесть ритма.

Часть II — Материя / Группа. Глава 2.1: Ритм и голос.  

Хаос, который учится дышать в такт.

В нашем зале «Iron Kach» всякое бывает. Но такого, скажу прямо, давно не наблюдалось.

В зал я хожу, чтобы превратить упрямство мышц в диалог с собственными границами, чтобы построить тело как архитектуру воли, которую мой брат получил от природы. Пока я еще не имел представления о подлинной генетической щедрости, которой эта природа одаряет отдельных индивидуумов.

После десяти часов за чертежами и экранами голова начинает жить отдельно от тела. Мысли становятся абстрактными и рассыпаются, как песок сквозь пальцы. Тогда я беру сумку и еду качать железо. С ним все честно: либо поднял, либо нет.

Ритм зала.

В тот день я снова строил себя — медленно, методично, как архитектуру ритма, который ещё должен был выдержать вес звука. Подъёмы на бицепс, EZ-гриф, предельный вес. Мышца — тоже материал, если относиться к ней с уважением.

Это были не просто подъемы и подходы.
Это был ритм — тот же, который позже встречается в ударных, когда закрываются глаза и тело слушает колебания сердца, а не счетчик повторений.

И тут зал затрясло, а стены отозвались гулом. Это были толчки магнитудой баллов на 7-8 по шкале Рихтера. Я работал на последний подход в стороне от произошедшего. И тут мои мышцы сковало. Не знаю, каким усилием я удерживал штангу, зависшую на полпути, я так и застыл в напряжении, как натянутая тетива перед выстрелом. Мне не удавалось отвести взгляд от зрелища, открывшегося моему взору. С невероятным усилием воли, сделав несколько шагов, в такой изометрической позе я подвинулся ближе.

Передо мной возник Гигант — фигура, чья плоть уже звучала, как ударный ритм, готовый стать каркасом нашей музыки. Он штамповал свои тяжелые шаги на кардио-зоне! Это был огромный монстр, которого на пушечный выстрел нельзя пускать к таким тренажерам. Однако, оказаться на месте рискнувшего остановить этот поезд мне не хотелось! 

Как я позже узнал, Ганс (Хаммер) Рихтер  — милейший человек, который мог бы сделать карьеру в бодибилдинге. Ганс Рихтер — достойный золота самого престижного и высокооплачиваемого турнира «Мистер Олимпия». Занимается ерундой! 

Каждый его шаг разбивал тишину, как напоминание о хрупкости самого здания, где стены отзывались болью, его усталостью, его тоской по неотвратимости разрушения.

На такое нельзя было не посмотреть — все застыли в недоумении, едва сдерживаясь от смеха. Зал ходил ходуном, его болтало словно Динги в океане. А прогнувшийся каркас беговой дорожки уже дышал дымом. 

Человек-скала бежал тяжело, но и с невероятным упорством, как будто хотел убежать от себя. 

— «Ты зачем машину ломаешь?» — спрашиваю я, отрываясь от своих тяжестей и отходя от шока, — «С твоей спиной и руками тебе нужно гнуть грифы, а не бегать».

— «Я пытаюсь сбросить вес. Я кузнец, меня от работы прет вширь, я скоро в двери проходить перестану. Хочу похудеть «, — прокатился мощный рык.

Зал в очередной раз содрогнулся, по моему телу пробежали мурашки и я отпрянул от неожиданности. Это был голос зверя! — Голос, которому такие слова несвойственны и звучали странно и неестественно.

Я искал этот звук. Огромный кузнец с объемом легких как у кита! Кто, как не он, должен выдавать этот первобытный рев!  

Я посмотрел на него — на плечи, на руки, на эту редкую, тяжёлую генетику — и вдруг поймал себя на зависти к этой могучей форме. Я знал о комплексе Эндоморфа — это классическая ирония «железного спорта»: худые убиваются, чтобы набрать хоть килограмм, а природные богатыри мечтают «сдуться». Но, мне, как эктоморфу, которому масса стоит невероятных трудов этого не понять.  

— «Металл», — сказал я, — «Не должен быть лёгким. Ты не толстый, ты — монолит. Тебя не сушить надо. Тебя надо оформить. И, кстати, мне нужен такой вокал и ударник, который не устанет через час вращать палочки. Осилишь?».

Ганс говорил мало. Не потому, что был угрюм, а потому что привык, что за него говорит работа. В кузне человек либо бьёт, либо отдыхает. Всё остальное — лишний шум.

С того дня Ганс сел за барабаны. И я впервые узнал, как долго можно держать ритм.

Он бьёт ровно, без суеты, без устали. Как человек, который знает, что сила — это не наказание, а инструмент. Это просто Машина! Его мощные удары молота перенеслись на ударные и стали частью нашей группы. Вместо того чтобы бороться с беговой дорожкой, он просто задаёт темп. Он — метроном нашей группы, тот, кто научил нас выдерживать вес ритма так же, как я когда-то учился выдерживать вес штанги. А его голос «забивает сваи».

С появлением живого ритма музыка стала плотнее. Клара всё чаще оставалась за синтезатором, вплетая в этот тяжёлый каркас холодное дыхание гармоний. Её голос уступил место гроулу Ганса — и тогда это казалось естественным, почти незаметным сдвигом.  

Ритм не появился внезапно.
Он уже жил в его шагах, в его дыхании, в тягучей паузе между двумя вздохами.

В его ритме не было джаза и не было рока. Он звучал как работа цеха — как пресс, который не знает усталости. Тогда я впервые поймал себя на мысли, что наша музыка начинает звучать не как концерт, а как механизм.

Всё, что осталось, — дать этому ритму форму.

Глядя на нашего Титана, я понимаю, как важно принимать себя и радоваться тому, что у тебя есть. Ганс стал не только уникальным барабанщиком, но и немного человечнее. Он научился ценить свою силу, а я приобрёл мудрость лидера, которой не хватало. 

На фоне этих выходок в «Iron Kach» я всё чаще задумываюсь о том, что строить нужно не только своё тело, но и дух. 

Мы, как кузнецы своих судеб, создаём крепкие связи, порой даже комично сбиваясь с ритма. Кто бы мог подумать, что в этом зале с железными стенами у нас зародится настоящая дружба, которая будет крепче любого металла!

А я, странным образом, стал спокойнее. Видимо, потому что иногда, чтобы самому не развалиться, нужно помочь другому принять свою форму.

В конце концов, мы все тут работаем с металлом.
Просто у каждого — свой сплав. 

Вместе с этим ритмом в тексты незаметно проникла новая интонация. Не агрессия — скорее ощущение давления времени, в котором слишком часто звучали слова о войне.

С этого момента наша музыка встала на рельсы индастриала, а тексты приобрели военный оттенок.   

(из записок Виктора Шталя)