Глава 3.3. Путь к Бездне

Железный Собор. Эпизод-1. Цитадель без имени.  

 Когда путь важнее записи.

 Локация: «Пик Скорби». Высокогорный перевал [КООРДИНАТЫ СКРЫТЫ]. Объект 9.1 3-1 111. 

 Эпоха: XII век / Переосмысление: XXI век.

 Я пишу эти строки с благоговением и дрожью, которую до сих пор не могу унять, вспоминая эту историю. Оглядываясь назад, я понимаю: наше путешествие в поисках звука, наша затея записать альбом «в горах» могла окончиться не релизом, а некрологом. Или, что хуже, безумием — тем, что приходит, когда звук перестаёт подчиняться человеку. Мы вступили на границу мира, где живым нет места.

 Я шёл сюда не за адреналином, а за тем, что способно изменить наш звук. И только позже понял, что иногда путь к звуку — это путь через собственный страх.    

 Начиная историю о том, где мы записывали музыку альбома «Призрак Войны», я задумался. Даже слово «помещение» к этому месту применимо лишь с большой натяжкой. Студию нам выбрала география. 

 И хотя подступы к месту назначения были закрыты военным ведомством: никто и понятия не имел, какой именно «объект» скрывает горный массив. 

Между тем — разрешение на проезд, оформленное Юргеном и сопровождение со специальным транспортом открывало нам все пути. Его связи с военными и умение преодолевать любые преграды и проникать на закрытые объекты стало для меня настолько привычным, что я перестал задаваться вопросом — как же ему это удаётся.

 Неужели прошло десять лет с того дня, когда Юрген впервые сказал мне: «Теперь мне нужен свой инструмент» — и упомянул старый объект 9.1 3-1 111?

 Тогда я ещё не понимал, что за этими несколькими словами начнётся история, которая растянется на годы.

 Юрген не забыл. Все это время он изучал архивы, искал лазейки, тянул за ниточки, пока наконец не собрал всё необходимое: документы, маршруты, подписи.

 Судя по документам, которые он откопал — где-то высоко в горах располагался старый бункер с уникальной акустикой. Ещё во времена холодной войны его использовали для акустического обнаружения и локализации ракетных запусков из любой точки мира. А в последствии, использовался метеослужбой для наблюдения за сейсмической активностью и прогнозированием землетрясений и извержений вулканов. 

 Акустика — это единственное, что имело для нас первостепенное значение, поэтому мы без колебаний отправились в путь. Маршрут туда вел не столько наверх, сколько назад во времени — через пустые деревушки, туманы и маленькие кладбища эпохи крестовых походов.  

 Место, которое мы выбрали, на архивной карте было обозначено как заброшенная метеостанция в закрытой зоне. Но карта содержала ошибку. Среди ржавого железа XX века скрывался остов средневековой Цитадели. Местные легенды гласят, что в XII веке здесь стоял гарнизон Ордена, чье имя было вымарано из летописей Ватикана. 

 Но обо всем по порядку.

 Поднимаясь к небу.

 К северу от туристических троп, горы меняют свой лик. Здесь рельеф теряет свои живописные очертания и приобретает угрожающий образ. Хребты поднимаются к небу острыми, изломанными пиками, напоминающими зубы дракона, обнажившего оскал.

 Облака здесь не плывут — они лежат. Свинцовые массы цепляются за камень, словно небо устало держать собственный вес и пытается опереться на землю. В этих ущельях, куда солнце проникает лишь на короткое мгновение, царит вечный сумрак. Воздух здесь густой, сухой и имеет странный металлический привкус — будто сама атмосфера прошла через кузницу неизвестных эпох.

 Дорога, по которой мы продвигались наверх, была швом на теле горы. Старый военный тракт, вымощенный камнем в те времена, когда артиллерию перевозили волами, петлял вдоль обрывов. Колея вилась над пропастью, огибая скалы с жесткой, неумолимой логикой, будто её траектория была предрешена. На выступах чудом цеплялись чахлые, искривленные ели. Их стволы, скрученные ветрами, будто застыли в агонии; ветви сплетались в невозможные узлы, а кора сходила пластами. Казалось, что эти деревья пытаются удержаться за скалы, чтобы не быть сорванными в бездну.

 Местные жители в долине молчали, и моментально уходили крестившись и оглядываясь на нас с опаской и сочувствием, едва мы показывали карту с местом назначения. В их глазах читалось не предостережение, а фатализм. Они знали: на этой высоте человеческое присутствие — лишь временная ошибка.

 Мы поднимались всё выше, пока узкий коридор ущелья не вывел нас на небольшое плоскогорье.

 Там, зажатая между двумя серыми хребтами, лежала покинутая деревня.

 Она возникла из тумана внезапно, словно всегда ждала именно нас. И в этом появлении не было случайности: казалось, туман не просто скрывал деревню, а удерживал её вне времени, выпуская только тогда, когда кто-то решался подойти достаточно близко. Несколько десятков домов, сложенных из грубого базальта, были почти неотличимы от окружающих скал. Геометрия их стен казалась слегка ненормальной, словно здания медленно оседали или сопротивлялись привычной форме. Лишь правильные углы стен ещё выдавали след человеческих рук.

 Это не было тем запустением, которое приходит со временем. Здесь ощущалось другое. Казалось, жизнь покинула это место сразу —  в один день, погрузив всё в оцепенение.

 Крыши давно провалились внутрь, обнажив сгнившие стропила. Оконные проёмы смотрели в ущелье тёмными глазницами. Многие двери лежали рядом, сорванные с петель. На стенах домов — тонкий слой пепла неестественного оттенка, маслянистый, словно что-то высосало из камня его суть. Посреди бывшей площади темнел старый колодец, окружённый растрескавшимися плитами.

 Я остановил машину и заглушил двигатель, чтобы свериться с картой.

 Тишина накрыла мгновенно, тяжёлой, плотной волной, заполнив пространство так быстро, будто всё это время ждала лишь одного: чтобы умолк мотор. Она давила на перепонки так, будто воздух в деревне был не воздухом, а застывшим звуком, который ждал, когда мы его потревожим. 

 В горах всегда остаётся какая-нибудь жизнь. Скрипит дерево. Шуршит трава. Где-то перекликаются птицы. Здесь не было ничего. Даже ветер исчез. Любой звук исчезал почти сразу, словно сам воздух вытягивал его из пространства.

 Мы вышли из машины.

 Под подошвами сухо хрустнул сланец.

 Этот короткий звук прозвучал настолько чужеродно, что все невольно остановились, словно нарушили покой места, которое слишком долго существовало без человека.

 Я медленно пошёл между домами, осматривая местность.

 Воздух пах каменной пылью, старым деревом и сыростью, которой неоткуда было взяться на этой высоте. Казалось, сами стены медленно растворялись в окружающей породе, возвращаясь туда, откуда когда-то были взяты. Камень домов не просто потемнел — он казался обесцвеченным, его текстура стиралась, словно выветривалась не десятилетиями, а мгновенно. В расселинах стен темнела странная оплавленная масса, цвет которой невозможно было определить.

 Внутри одного из домов на полу среди обломков сланцевой кровли лежал перевёрнутый деревянный стол. Рядом валялась детская деревянная игрушка — настолько простая, что невозможно было определить, сколько она пролежала. На стене виднелись едва различимые слова, написанные углем и  дрожащим почерком.

 «Мрачный дух, седой и бледный, достиг этой глубины…»

 Неровная царапина оборвала текст, словно рука внезапно сорвалась вниз.

 Почему‑то именно эта надпись показалась мне самой жуткой во всей деревне.

 Люди ушли отсюда так давно, что сами горы уже почти стёрли память об их существовании.

 Ганс стоял у низкой каменной ограды на самом краю нагорья.

 Он молчал.

 Не бросал привычных шуток.

 Он просто слушал то, что исходило из ущелья.

 — «Думаешь, они жили здесь?» — тихо спросил Конрад.

 Ганс покачал головой.

 — «Нет».

 Казалось, его мысли блуждали далеко за пределами этого некогда обитаемого пристанища.

 — «Они здесь только ждали».

 Никто не спросил, чего именно.

 Мы и сами уже знали ответ.

 За деревней заканчивался человеческий мир.

 Дальше начинался путь к Бездне.

 Запретная Зона.

 Мы оставили деревню позади. Казалось, она была последним местом, где ещё когда-то жили люди. Дорога продолжала карабкаться вверх, становясь всё уже и опаснее. Через несколько километров ущелье внезапно оборвалось, открыв перед нами широкую каменистую площадку, огражденную колючей проволокой. Маршрут закончился. Впереди лежал завал.

 Груды камней и металла покрывали плато, а таблички «Danger Zone — Keep Out» и «Achtung! Militärische Sperrzone — Betreten verboten» явно предупреждали об опасности.  

 Ржавый остов метеостанции, к которому мы ехали, преграждал нам путь и на этом фоне казался нелепым реликтом современности. Листы гофрированного железа, разъеденные коррозией, тряслись и стонали, пытаясь прикрыть собой то, что не предназначалось для глаз.

 Это была жалкая скорлупа. Ибо под гнилым бетоном двадцатого века проступала кладка иная — массивная, из огромных блоков темного гранита. Кости древнего мира — останки сторожевой башни Тевтонского ордена, поставленной здесь восемьсот лет назад, чтобы охранять перевал не от людей, а от того, что могло прийти с ледников. 

 Увесистые глыбы скрывали под собой железную винтовую лестницу башни, ведущую, вероятно, в тот самый «Бункер». Она уходила вниз почти незаметно, словно шахта намеренно прятала путь в глубину. Ступени были выкованы из чёрного железа с поднятыми краями, а перила закручивались тяжёлой спиралью. В местах соединений металл расходился в характерные готические узоры, выполненные рукой мастера и уже сглаженные временем. Луч фонаря скользнул по железу и исчез в непроглядной водяной толще, что даже мысль о спуске становилась абсурдной.

 Этот скальный комплекс, как видно, был частью чего-то большего. Вентиляционная шахта, находящаяся впереди обозначила направление на открывшийся вид.

 Юрген почти не смотрел на руины. Его взгляд был направлен в сторону облаков. Он стоял у края плато и вслушивался в ветер, словно пытался понять, как именно звучит эта высота.

 Храм «Святой Стали» (Sanctum Ferrum).

 Внимание мое привлек  стоящий на самом краю скалы в конце дороги заброшенный готический собор, изрядно побитый временем, но все еще хорошо сохранившийся. Его черные стены, сложенные из блоков грубо отесанного базальта, казались неестественно темными даже на фоне пасмурного неба. Они поглощали свет, словно черная дыра. Было похоже, камень был не просто добыт, а обожжен в каком-то исполинском пожаре, случившемся задолго до появления человечества.

 Шрамы времени не разрушили его, а лишь обнажили суть. Ветер содрал всё наносное, оставив только голый, функциональный скелет войны и веры. Узкие окна-бойницы, лишенные стекол, смотрели на долину с высокомерием слепого.

 Это был Храм-Крепость, построенный людьми, которые знали страшную тайну, скрываемую от остального мира. Казалось, стены этого бастиона должны были выдерживать не только осадные орудия, но и прямой удар самого Ада.

 Я всегда рисую в путешествии, фиксируя в эскизах всё, что не оставляет равнодушным и поражает взор, чтобы потом вернуться и освежить в памяти. Эта привычка инженера делать заметки возникла из убеждения: если ты можешь перенести объект на бумагу, значит, ты обдумал его. Кроме того, фотосъемка здесь запрещена и моя камера, как и телефоны были изъяты перед поездкой. 

 Я плотнее запахнул пальто — и тут же почувствовал себя нелепо. В этом элегантном, явно городском наряде я смотрелся здесь как гость с чужой вечеринки: слишком гладкий, слишком «из другого мира». В памяти всплыл тот разговор в офисе, когда Юрген буднично бросил: «Нам понадобится тёплая одежда». Тогда это звучало как перебор — лето, жара, пыль. А теперь, сидя на капоте и чувствуя, как ветер тянет холод из расщелин, я понял: он не преувеличивал. Он просто знал, как быстро время оседает в таких местах, превращая лето в чужую, враждебную среду. Что температура здесь — не про погоду, а про то, как место относится к человеку.

 Пока армейские вездеходы Mercedes-Benz G-Class (Wolf), оборудованные для перевозки грузов, остывали после подъема по серпантину. А солдаты выгружались и разбивали лагерь, отказываясь двигаться дальше. Я сидел на капоте и водил грифелем по бумаге. Дорога впереди сужалась и остаток пути около километра нам предстояло проделать пешком со всем багажом. Благо, Ганс со своей природной силой, заменял товарный локомотив, поэтому этот аспект меня не сильно волновал. Меня волновал Собор!

 Чем дольше я смотрел на линии собора, тем сильнее возникало странное ощущение — будто его форма подчинена не геометрии, а какому-то ритму.

 Набросок не передает масштаба. Карандаш скользит, пытаясь найти логику в этих линиях, но её нет. Этот храм создан безумным архитектором вопреки законам  здравого смысла. Будто он не построен, а является продолжением горы, выросший прямо из нее под колоссальным давлением извне. 

 Рисунок получился зловещим.

 — «Похоже на надгробие», — заметил Ганс, заглянув мне через плечо. 

 Я всегда готов к его подколкам и хотел было возразить, но карандаш в руке предательски замер. Он был прав. Надгробие. Только мы еще не знали, для кого.

 И хуже того — я вдруг понял, что рисунок не передаёт не только масштаб, но и ритм этого места. Линии не складывались в геометрию — они складывались в такт, в медленный, тяжёлый пульс, который, казалось, исходил не от камня, а из самой горы. Я провёл грифелем ещё раз, пытаясь поймать этот ритм, но карандаш будто упирался, отказываясь повторять то, что было здесь настоящим.

 Перед нами открылся вид на архитектурный парадокс. Романский стиль нижней части контрастировал с готикой выше. Мощные, приземистые стены, вросшие в скалу, были явно созданы, чтобы держать осаду. А шпили, которые должны тянуться к Богу,  были тяжелыми, сплюснутыми, словно оказались под прессом самого неба. Стрельчатые арки здесь так же не стремились вверх, как в соборах Кельна или Реймса, они, скорее, напоминали ребра гигантского ископаемого зверя, который лег здесь умирать и окаменел. Это была готика, лишенная надежды. 

 Храм был построен так, чтобы придавливать гору к земле, словно то, что скрыто в его подземельях, пыталось вырваться наружу, и только вес этих монументальных конструкций удерживал его внутри.

 Лишь центральный шпиль простирался ввысь, правда, истинная его высота была незримой. Поскольку низко висящие облака окутывали все нагорье, словно служили гигантской завесой, отделяющей само это место от остального мира.

(из записок Виктора Шталя)