Глава 2.3. Аналог.
Когда электричество перестаёт притворяться цифровым.
В мастерской Конрада звук не был абстракцией — он уже был материальным. Здесь металл не только излучал частоты, он ожидал отклика.
Удивительное изобретение.
Массивный, ржавый топливный бак, как позже выяснилось — от трактора Lanz Bulldog лежал среди болтов, гаек и прочего металлического хлама. Впрочем, вероятно там ему и было место, если бы он не был похож на «мини-рояль». Из него торчали патч-кабели, тумблеры, были врезаны клавиши и приборная панель.
— «Что это?» — спросила Клара, касаясь клавиш.
Конрад вытер руки ветошью и подошел к прибору с гордостью создателя:
— «Это бак от старого „Бульдога“ 38-го года. Дед на нем поле пахал, а я теперь на нем звук пашу. Мой ламповый синтезатор. Я взял схему старого электрооргана, добавил три осциллятора и прогнал цепь через гитарные предусилители».
Трактор как основа инструмента показался мне неожиданно логичным решением. Эти машины создавались не для скорости или комфорта. Их задача — работать, несмотря ни на что. Медленно, громко, упрямо. В этом было что-то родственное нашей музыке. Мы тоже не стремились быть быстрыми или изящными. Нам нужен был крутящий момент.
Конрад щелкнул тумблером, и стрелки аналоговых VU-метров дернулись в красную зону. В момент, когда он коснулся тумблера, я понял: здесь нет случайного звука. Каждый электрический импульс уже жил своей жизнью.
— «Видите эти индикаторы? Это гейн на каждом канале. Звук формируется не цифрой, а перегрузкой ламп».
Клара нажала аккорд. Звук вылез из инструмента словно некое существо из укрытия.
Он был плотным, вязким, появилось ощущение, что воздух внезапно загустел и начал сопротивляться движению. Это был не тембр, а состояние среды. Казалось, если долго держать этот аккорд, он повлияет на окружение и сама архитектура начнет приобретать новые формы, масштабные и пугающие.
Это был не стерильный, «прилизанный» рояль. Это был рык, вибрирующий на кончиках пальцев. Звук с характером, который невозможно скопировать на компьютере. Низкие частоты, богатые гармоники, естественная сатурация. Это звучит как Moog, который подключили напрямую к электростанции.
Пока Клара осторожно подбирала аккорды, Конрад стоял чуть поодаль, прислонившись к верстаку, и слушал. Не звук — процесс. Его взгляд был направлен не на клавиши, а куда-то между ними и лампами усилителя, туда, где звук ещё не стал музыкой, но уже перестал быть шумом.
Потом он вдруг поднял руку — жестом человека, останавливающего двигатель. Не как указатель, а как дирижёр, готовый замедлить ритм, чтобы услышать невидимую метрику звука.
— «Подожди», — сказал он спокойно. — «Ты давишь не правильно».
Если б он только знал, кого поучает! Талантливого музыканта, Клару — виртуоза клавиш с высшим консерваторским образованием!
Он подошёл, щёлкнул тумблером, убрал гейн почти до неприличия и повернул один из регуляторов так, словно настраивал не прибор, а его пульс.
— «Слушай не ноту», — произнёс он, — «А паузу между ними. Вот там он и живёт».
Клара повторила аккорд. Звук стал ниже, тяжелее, словно в нём появилось дно. Он не стал громче — он стал весомым. Его можно было не слышать, а ощущать.
Конрад кивнул, как механик, у которого мотор наконец вышел на правильные обороты.
— «Вот. Теперь он работает честно».
Я поймал себя на странной мысли: этот человек настраивал звук так же, как настраивают двигатель после капитального ремонта — не для скорости, не для показателей, а чтобы он пережил владельца.
Он не играл музыку. Он её обслуживал.
— «Это как раз то, чего тебе не хватает, Виктор», — сказала Клара.
В тот момент я с некоторой долей иронии понял, что мы годами искали индустриальный звук в компьютерах, плагинах и концепциях, тогда как он спокойно ждал нас в старом ангаре — внутри трактора, пережившего войну.
«Пока мы даем ток, Конрад строит русло, по которому этот ток потечет». Дружеский шарж «Синтезатор в разборе».
Музыка, которая ищет себя в руинах.
Позже, когда звук в мастерской постепенно растворился в привычном металлическом гуле инструментов, Конрад неожиданно заговорил — будто продолжал мысль, которую носил давно и только сейчас решил произнести вслух.
Он стоял у верстака и перебирал старые тумблеры, как кто-то перебирает чётки.
— «Я думаю собрать лабораторию», — сказал он буднично.
Я сначала решил, что речь снова о каком-то приборе.
— «Какую лабораторию?»
Он кивнул в сторону открытых ворот мастерской, за которыми виднелся его полуразобранный грузовик.
— «Передвижную. Поставить подобный синтезатор в кузове. Генераторы, предусилители, магнитофоны… Всё аналоговое. Чтобы можно было ехать туда, где заводы уже остановились».
Он говорил спокойно, без привычного энтузиазма механика, обсуждающего новый проект. Скорее как человек, который принял решение, но ещё не знает, когда именно его исполнит.
— «Зачем?» — спросила Клара.
Конрад пожал плечами.
— «Потому что эпоха исчезает быстрее, чем мы успеваем её услышать».
Он поднял один из тумблеров к свету, словно проверяя износ контактов.
— «У каждого цеха свой тон. У каждой турбины свой ритм. Даже у коррозии есть своя частота. Когда завод закрывают — всё это просто пропадает. Остаётся тишина. А тишина — плохой архив».
Он положил тумблер обратно на стол.
— «Я хочу записывать их, пока они ещё могут звучать».
Я тогда ничего не ответил. Но впервые задумался, что индустриальная музыка может быть не только стилем… а формой памяти.
Конрад говорил об этом так же, как говорит механик о двигателе, который можно ещё спасти, если успеть вовремя.
В тот день я приобрел нового друга и клавишника. Конрад привнес в группу аналоговую мощь, а Metallherz обрел индустриальный звук.
Иногда мне кажется, что, когда Конрад остается наедине с техникой, она начинает жить. Не потому, что он колдун — просто металл ему доверяет.
(из записок Виктора Шталя)
Хроники Metallherz
Случайные записи из нашего архива