Рояль в индустриальном цеху.

Интро: Музыка тишины.  

Рояль стоял среди бетона и строительной пыли, как предмет, переживший своё время и оказавшийся забытым между эпохами.

Высокие индустриальные окна пропускали свет, но почти не пропускали тепло. Воздух в помещении всегда казался гулким, словно пространство продолжало помнить когда-то прозвучавший удар, отзвук которого до сих пор медленно растворялся в стенах.

Там возникало странное ощущение — будто стены слушают. Не отражают звук, а именно слушают, ожидая, когда внутри них появится музыка, способная удержать своды, которых пока ещё не существует.

Клара садилась за инструмент так, будто всегда была частью этого пространства. Без репетиции. Без пафоса. Она просто клала руки на клавиши, аккуратно и нежно. Мелодия заполняла эфир и помещение переставало быть пустым.

Я ожидал услышать звук хрупкий, почти стеклянный, готовый рассыпаться под собственным весом. Но рояль отвечал иначе.

Он держал.

Он не ломал тишину и не украшал её. Он собирал её вокруг себя, как гравитация собирает пыль в звезду.

Каждая нота звучала так, словно обладала весом. Не металлическим. Душевным. Тем самым весом, который не давит, но не позволяет рассыпаться и отзывается в сердце.

Музыка рождалась как эмоция и собиралась в конструкцию произведения.

Позже я пойму: некоторые пространства существуют для звука, который ещё не нашёл форму.  

Тогда я впервые заметил, что Клара не пытается вести за собой.
Она не тянула внимание, не требовала следовать за мелодией. Её звук не доминировал — он стабилизировал. Возвращал музыке что-то живое, уязвимое, то, что потом мы долго будем считать слабостью и потому прятать за стеной децибелов.

Я не сразу понял, почему Юрген назвал её Сиреной.

Это было не про крик.
И не про соблазн.

Сирены не орут.
Они заставляют замолчать остальное.

Когда Клара играла, агрессия в звуке исчезала. Не подавлялась — растворялась. Металл принимал форму, сопротивляясь, но неизбежно. Как если бы он сам искал эту матрицу и наконец её нашёл.

Тогда мы ещё не знали, что однажды этот звук найдёт металл, ритм и плотность. Но в тот момент он уже существовал — как чертёж здания, которое ещё не построено.

Сейчас, спустя годы, я всё чаще думаю: возможно, музыка не просто создаётся людьми. Возможно, она ищет себе носителей. Иногда — через случай. Иногда — через тех, кто просто оказался рядом в нужный момент и не испугался услышанного.

Эта история — попытка зафиксировать такие моменты.

Я не историк и не писатель. Я инженер, привыкший верить в расчёты, в прочность конструкций и в пределы материалов. Но со временем я понял: звук тоже строится. У него есть каркас, напряжение, несущие балки и точки разрушения.

И если музыку не записывать — она исчезает быстрее, чем ржавеет металл.

Поэтому я веду эту летопись, как часть всего творчества.

Я пишу потому, что некоторые события нельзя измерить приборами. Их можно только удержать словами, пока они ещё сохраняют температуру.

Предисловие.

Меня зовут Виктор Шталь. И, похоже — в этом месте я должен рассказать о себе, как в предисловии к будущей истории.
Я был свидетелем рождения Metallherz.
Его причиной, участником или просто человеком, который был там, где музыка впервые начала искать форму.

Я никогда не хотел быть фронтменом.
Я хотел быть ответственным, как мой старший брат Юрген.

Когда ты проектируешь гитару, ты не думаешь о сцене. Ты думаешь о напряжении: где оно будет нарастать, где металл может не выдержать, где дерево начнёт жить собственной жизнью. С людьми — то же самое. Просто ошибки обходятся дороже.

Моя работа всегда была умственной. Чертежи, расчёты, формы, пропорции. Десять часов за монитором стирают ощущение реальности. В какой-то момент ты перестаёшь чувствовать вес — и вместе с ним исчезает ясность.

Поэтому я пришёл в зал. За тяжестью.

Железо не врёт. Оно либо поддаётся, либо нет. Оно возвращает тебя в тело, а тело — в настоящий момент. После хорошей тренировки мысли становятся проще. Строже. Чище.

Я строю тело так же, как гитары:
шаг за шагом,
без резких решений,
с пониманием, что любой перекос рано или поздно даст трещину.

Музыка для меня — продолжение той же логики. 

Ганс дал нам фундамент — ритм, который не колеблется.
Клара — вертикаль и дыхание.
Конрад — пространство и глубину.
Юрген — направление и высоту.  

Моя задача — не мешать этим силам поддерживать друг друга.

Когда я еду на байке, я не думаю о маршруте. Дорога сама выстраивает порядок. Скорость стирает лишнее, и остаётся только то, что действительно важно. В такие моменты рождаются строки — не как стихи, а как признания, которые ложатся на ритм.

Я не считаю себя художником.    

Скульптура — учит меня понимать пространство.

Рисунок и Фотография — видеть объем и форму.

Сварка — объединять части в целое.

Но всё началось не в пустом зале и не у старого рояля.

Точка отсчета.

Я часто пытался вспомнить, когда именно началась эта история.

Не когда появилась группа.
Не когда прозвучала первая песня.
А когда в воздухе впервые возникло ощущение, что звук способен стать чем-то большим, чем просто музыка.

Подчас прошлое возвращается не воспоминанием — кадром.

Не целой историей, не последовательностью событий, а одним неподвижным мгновением, в котором уже спрятано всё, что произойдёт позже. Как если бы время на секунду задержало дыхание, позволяя увидеть контуры будущего — ещё размытые, ещё без названия, но уже неизбежные.

Ответ всегда возвращает меня к одному вечеру.

Без сцены.
Без зрителей.
Без планов.

Просто мастерская — место, где мы с Кларой отдыхаем от городской суеты, где я занимаюсь своим Харлеем, где металл остывает медленно, удерживая внутри память огня. Где тишина никогда не бывает пустой и всегда ждёт, что её заполнят.

В тот вечер не происходило ничего особенного. Именно поэтому он оказался важным. Настоящие изменения редко сопровождаются громкими жестами. Они приходят почти незаметно — как трещина в сплаве, которая сначала кажется случайной, но позже определяет прочность всей конструкции.

Я не знал, что нахожусь в точке отсчёта.
Я не искал начала.

Я просто был внутри момента, который позже станет первым импульсом.

Если закрыть глаза и попытаться вернуться туда, я всегда чувствую одно и то же: тепло огня, запах дыма, мягкий звук гитары без усилителя… и голос, который звучал так, будто не пытался быть услышанным — только существовать.

Именно там история впервые обрела дыхание.

(из записок Виктора Шталя)