Часть V: Фундамент / Корни. Глава 5.1: Эхо высоты.

Юрген Шталь. Эпизод 2: Там где металл поёт иначе.

Обратный путь.

Поездка в Железный Собор оказалась тяжелой. Не сама дорога, а мысли на обратном пути.

Эта седая прядь Юргена, которая появилась не просто так! Эта невероятная система объемного звучания Храма. Эта пещера, которая не выходила у меня из головы. Не сама пустота и не удивительная акустика, а присутствие. Я еще не знал какой звук там возникал, но он как будто имел память и продолжал жить в стенах после.

Я спросил Конрада почти машинально:

— «Ты уже готов записывать исчезающие заводы?»

Он не сразу ответил. 

— «Да», — сказал он наконец. — «Только теперь думаю, что дело не только в заводах».

— «Тогда нам придется сюда вернуться».

Sanctum Ferrum не отпускал.
Не масштаб. Не тьма. 

Ощущение, будто камень и металл там знают больше, чем показывают.

Дорога, по которой мы возвращались была скользкой, она извивалась среди гор, словно тёмная жила в каменном теле хребта. Недавно прошедший дождь размыл путь и мы ехали с осторожностью. 

Я всё время прислушивался к машине, к подвеске, к гулу двигателя. К тому, как ветер цепляется за багажник. В темноте каждый звук казался продолжением Собора. Щелчок подвески, лёгкий скрип креплений, вибрация кузова на поворотах — всё звучало слишком отчётливо.

В какой-то момент я поймал себя на странной мысли: я всегда прислушиваюсь к металлу, когда рядом Юрген.

Это глупо. Он живёт на высоте так же естественно, как другие — на земле. Для него трос — продолжение руки. Балка — опора. Ветер — рабочая среда.

Но металл иногда рвётся.

И тогда всё решает доля секунды.

После одной из его экспедиций я спросил его про свежий шрам на шее, который показался мне ужасным. 

— «Это — Печать Гефеста», — Он ответил коротко, сдержанно, даже с улыбкой, как обычно про свои «приключения». Без подробностей. 

А сейчас, после Собора, где звук будто имел память и не растворялся в тишине, я вдруг услышал в воображении тот самый момент — короткий металлический треск, который разделяет на «держится» и «падает».

Возможно, поэтому я всегда переживаю за него сильнее, чем показываю.

Делать в дороге было нечего. И я записал эту историю так, как «услышал» и ощутил её сейчас.

Вертикаль.

Тогда Юрген был промышленным альпинистом высшего допуска — человеком, который брал то, от чего отворачивались другие. Буровые вышки, скованные льдом толщиной в руку, где металл становился хрупким, как стекло. Ванты подвесных мостов в январе, когда они издавали странные звуки — не совсем стон, не совсем пение. Аварийные трубы ТЭЦ, которые инженеры откладывали на весну, предпочитая не думать о том, что может случиться до её прихода. Юрген не ждал весны.

В феврале того года военные искали подрядчика.

На закрытом высокогорном узле связи произошла авария. Радиорелейная башня стояла на зубчатом пике, на самом краю ущелья — словно хищная птица, готовая сорваться в пустоту. Шквальный ветер, пришедший со стороны ледников, где воздух становится острым, как лезвие, сорвал одну из несущих растяжек. Сооружение не рухнуло, но изменило поведение: металл начал «играть». Не греметь, не скрипеть — именно играть, с той неправильной, повышенной частотой, которая ощущается не ушами, а вибрацией в груди. В этих условиях огромная стальная конструкция дрожит, словно струна, готовая лопнуть.

На такой высоте воздух становится враждебной средой. Ветер там не дует — он непрерывно атакует, пытаясь сбить с ног. Порывы до тридцати метров в секунду способны смещать центр тяжести на доли секунды, которых достаточно, чтобы оступиться. Вертолёт здесь не зависнет — воздух слишком нестабилен, турбулентность ломала бы поток, швыряя его, как щепку в буруне. Подъём возможен только по внешнему контуру горного уступа, по узким металлическим перекладинам, вбитым в камень, над пустотой, раскрывающейся внизу. Под ногами — воздух. Ни площадки, ни права на ошибку.

Официально это называлось «аварийно-восстановительные работы повышенной сложности». Юрген согласился без долгих обсуждений — он профессионал, любит высоту и горы, кроме того, это неплохие деньги, которые он привез оттуда вместе со шрамом.

Иногда, когда Юрген говорит, что звук на высоте держится иначе, я думаю: он знает, как звучит металл на грани обрушения. Знает это не из учебников и не из рассказов. Он слышал это телом, кровью, каждой клеткой, которая кричала от холода и страха.

Хотя страх Юргену несвойственен.

—  «В страхе нет реальности», — говорил он. — «Есть лишь оценка потенциальных рисков и принятие мер по их нейтрализации. А страх — лишь одна из проекций будущего, которое не наступило».

И он знает, как звучит тишина, когда конструкция всё-таки выдержала. Это звук, который слышали только те, кто стоял на краю и не сломался.

Всю дорогу я ехал погружённый в мысли и машинально рисовал. Не знаю, почему я изобразил Юргена именно так — без каски, без привычной страховочной строгости. В реальности он никогда не пренебрегает безопасностью.

Но в тот момент я видел не экипировку.
Я ясно видел его лицо — сосредоточенное, сжатое, словно ветер бил прямо в кожу. Мне важно было не снаряжение, а выражение. Момент, когда человек остаётся один на один с высотой.

Других подробностей об этом происшествии я не знал. Восхождение выполнялось ночью из-за неотложности работ, и именно при стабилизации конструкции Юрген получил этот шрам-ожог.

Это случилось за семь лет до создания Metallherz. 

  (из записок Виктора Шталя)